Актер Иван Жвакин когда‑то прославился ролью в сериале «Молодежка», но этой осенью его узнала и полюбила совершенно другая аудитория — поклонники фигурного катания. Впервые встав на лед не в хоккейной форме, а в роли участника шоу «Ледниковый период», он оказался в паре с одной из самых известных фигуристок страны — Александрой Трусовой.
О тренировках с Трусовой, страхе перед первым выходом на лед, критике Татьяны Тарасовой и любви к «Спартаку» Иван рассказал в большом разговоре.
—
— Как ты вообще оказался в «Ледниковом периоде»?
— Я давно присматривался к таким проектам, но все не складывалось. В этот раз агент позвонил и сказал: «Идет срочный набор, если хочешь — сейчас тот самый момент». Обычно кастинг проводят еще в сентябре, а съемки растягиваются к Новому году. В этот раз сроки сжались почти до невозможного: набирали уже в декабре, и нужно было стремительно вливаться в процесс.
Фактически за месяц до старта шоу нам дали лед — и сказали: «Поехали». При этом мой уровень фигурного катания был практически нулевым. Я привык к хоккейной амуниции, контактам, совершенно другой механике движения. Фигурное и хоккей — это реально две разные вселенные.
— Чем фигурное катание принципиально отличается от хоккея по ощущениям?
— Если честно, я до сих пор уверен: фигурное катание придумали инопланетяне. Природой точно не заложено, что хомо сапиенс должен нестись по льду на тонких лезвиях, еще и прыгать, крутиться и держать при этом партнера над головой. В хоккее ты можешь компенсировать технику характером, силой, агрессией. В фигурке так не получится: каждое неловкое движение тут же отзывается на льду. Ошибся — и ты уже лежишь.
— Что ты знал об Александре Трусовой до проекта?
— Честно — Олимпийские игры в тот момент я особо не смотрел. Но фамилию Трусовой слышал, она все равно была на слуху. Когда мне сообщили, что я буду кататься с серебряным призером Олимпиады, у меня одновременно вспыхнула гордость и задрожали колени.
С одной стороны: «Ничего себе, со мной будет такая чемпионка». С другой — чувство ответственности: Трусова — достояние России, одна из самых узнаваемых фигуристок в мире. Ошибиться рядом с таким человеком было просто страшно. Но отыграть назад мне никто не дал — да я и сам понял, что надо принимать вызов.
— Ты заранее представлял, какой она будет в работе: жесткой, мягкой, требовательной?
— Я специально себя не настраивал. Пришел с одной мыслью: «Нужно пахать». Мы познакомились довольно спокойно, даже мило: Саша сразу увидела мой реальный уровень, а точнее — его отсутствие, и мы оба посмеялись.
— И что она сказала, когда увидела, как ты катаешься?
— Ничего такого. Просто по делу. Я сначала тренировал базовую технику с тренером, без нее: учился хотя бы устойчиво стоять на льду, контролировать корпус, повороты. Целый месяц был чистой индивидуалкой. А уже потом мы начали собирать номера вместе.
Но важно понимать, кто такая Трусова: серебряный призер Олимпиады, человек, прошедший через дикий уровень конкуренции. Такой характер формируется не в уютной атмосфере, а в жесткой спортивной борьбе.
— Как бы ты описал ее как партнера?
— Она очень дисциплинированная, собранная и требовательная — и к себе, и к партнеру. В фигурном катании это вообще норма: если ты расслабляешься, ты проигрываешь. Я, по сути, выполнял все указания Саши без споров — просто потому, что доверяешь человеку, который всю жизнь провел на льду и знает, как делать правильно.
— Какой ее совет стал для тебя самым важным?
— Самое ценное, что она повторяла: «Расслабься и получай удовольствие». Парадокс, потому что в тот момент я ощущал себя белой вороной. Условно: люди с детства живут на льду, а ты за несколько недель должен хотя бы приблизиться к их базовому уровню.
Но в шоу без удовольствия никуда: зритель сразу считывает, если ты зажат и только боишься упасть. Саша постоянно напоминала: катание — это не только техника, но и эмоция.
— Ты делился с ней своими переживаниями, страхами?
— На откровенные разговоры времени почти не было. Мы в основном пересекались именно на льду: она приезжала, мы отрабатывали элементы, обсуждали номера, и Саша сразу уезжала домой. У нее маленький ребенок, ему всего полгода — понятно, что каждая свободная минута для нее на вес золота.
Я это уважал и относился спокойно: она отрабатывала свое на 100%, лишней суеты вокруг не было.
— Но в своем канале ты критиковал то, как часто Трусова тренируется. История разлетелась по СМИ.
— Я тогда даже не предполагал, что мои слова вырвут из контекста. Я общался со своей аудиторией, делился эмоциями, не думая, что это раздуют до скандала. Если бы знал, к чему приведет, — сформулировал бы иначе или вообще промолчал.
— Тем не менее, посыл выглядел довольно жестко. Почему решил вообще такое озвучить?
— У меня была одна навязчивая идея: чтобы наша пара выглядела как можно достойнее. Внутри сидела ответственность не только за себя, но и за Сашу. Мне хотелось, чтобы никто не сказал: «Вот, Трусова с непонятным актером, и номер разваливается».
При этом я честно переживал и за безопасность. Поддержки — это не шутка: ты держишь на руках хрупкую девушку мирового уровня, и любое неверное движение может привести к травме. Я хотел, чтобы мы были максимально готовы — и чтобы все вернулись домой живыми и здоровыми.
— Как Саша отреагировала на ту ситуацию с твоими высказываниями?
— Я сразу с ней поговорил и объяснил, что имел в виду. Не собирался ее задевать или выставлять в плохом свете. Она прекрасно поняла, что речь была не о критике, а о моем страхе не справиться с задачей.
Надо понимать: к ней всегда приковано повышенное внимание. Любая мелочь вокруг Трусовой растет до масштаба заголовков. Это обратная сторона статуса спортсменки мирового уровня.
— Ей мешало желание вернуться в большой спорт? Было ощущение, что она больше думает о карьере, чем о шоу?
— Я бы не сказал, что это мешало. Но чувствовалось, что спорт из ее головы никуда не ушел. Мы пробовали новые элементы очень аккуратно. Сначала все обкатывалось с тренером, без меня. Это логично: я не фигурист, у меня другие пропорции, другая реакция.
Каждый партнер — новая механика. Вес, рост, центры тяжести — все по‑своему влияет на ощущения в элементах. Но у меня изначально было условие: нет права на ошибку. Я не спортсмен, не могу «выстрелить» один раз и потом месяцы восстанавливаться. Поэтому все восемь наших номеров я прокатывал с мыслью: делаем чисто, без геройства.
— Что происходило в голове перед самым первым выходом на лед в эфире?
— Я дико нервничал. Прямо физически. В голове крутились вопросы: «Как это вообще будет? Смогу ли я не забыть все заученное за эти недели?».
Добавляло давления и то, что организаторы снимали по несколько номеров за раз. То есть перед тобой не просто один выход, а целая череда прокатов, растянутых во времени.
— Как строились съемки?
— Передача выходит раз в неделю, но снимают сразу несколько программ подряд. Повезло, что в мой первый съемочный день мы делали только один номер. Можно было сосредоточиться исключительно на нем.
А дальше пошла другая динамика: 2 номера за день, потом еще 2, в финале — 3 подряд. Последний заход вообще снимали три дня кряду. Вот там уже включались совсем другие мысли: не только о том, как прокатать, но и как выжить физически.
— На дебютном прокате о чем думал больше: про эмоцию или про технику?
— В первую очередь про безопасность и технику. Актерски я там был включен процентов на 20: все внимание уходило на то, чтобы не сбиться, не завалить шаги, не сорвать поддержку.
Только ближе к середине проекта я позволил себе больше играть, смотреть в зал, в камеры. Поначалу мне важно было просто достойно откатать отведенное нам время.
— Ты говорил, что под конец сил уже конкретно не хватало.
— Да, тут фигурное катание неожиданно раскрывается как жесткий кардио-спорт. Организаторы ставили нам быстрые программы, ритмичные композиции, нагружали поддержками, вращениями.
Плюс специфическая история с тем, что нужно почти постоянно катиться на одной ноге, причем контролируя направление, скорость, партнера. Мышцы забиваются моментально, дыхание сбивается, а ты должен сохранять улыбку.
— На какой ноге тебе было комфортнее кататься?
— Приходилось работать на обеих, выбора не было. Но если честно, почему-то легче было поворачивать налево. Направо все время казалось менее устойчиво. Мы этот момент аккуратно маскировали постановкой, чтобы зритель не видел, где у меня слабое место.
С каждым номером становилось ощутимо легче: тело привыкало, движения автоматизировались. Появлялись элементы, о которых еще месяц назад я бы сказал: «Да вы шутите, я это никогда не сделаю».
— Например, поддержки?
— Поддержки — это отдельный мир. Для человека без фигурного прошлого — вообще что‑то за гранью. Ты должен не просто поднять партнершу, а сделать это на льду, на скорости, на лезвиях, еще и в такт музыке.
Поначалу я боялся даже мысли, что могу уронить Сашу. Мы разбирали каждый элемент по миллиметрам: где стоят ноги, как выровнять спину, куда смотреть, в какой момент включить руки. И только когда мозг переставал паниковать, тело начинало выполнять задачу.
— Татьяна Тарасова в одном из выпусков довольно жестко прокомментировала ваше выступление. Как ты отреагировал на ее оценку?
— Тарасова — легенда. Человек, который сделал это искусство таким, каким его знают сейчас. Поэтому ее критика всегда звучит громко. Я был готов к тому, что меня будут разбирать по косточкам.
Да, было неприятно, когда она говорила, что чего‑то не хватает, что я недотягиваю по уровню. Но, по‑честному, она была права. Я не могу за пару месяцев стать фигуристом, и она просто честно проговаривала то, что видела. Я воспринял это как урок, а не как личное оскорбление.
— Не было желания ответить, оправдаться?
— Нет. Оправдания на льду не работают. Там либо получилось, либо нет. Я лучше потрачу силы на тренировки, чем на споры. К тому же критика от такого мастера — это своего рода знак: тебя воспринимают всерьез, а не как проходного участника.
— Тебе удавалось смотреть выпуски со стороны и анализировать себя?
— Да, я пересматривал наши номера. Иногда было даже смешно: внутри казалось, что я почти чемпион, а на экране видишь, как зажато держишь плечи или как читается страх в глазах.
С другой стороны, я видел и прогресс: с каждым выпуском становилось меньше суеты, я увереннее держал корпус, начал доверять льду. Это мотивировало: значит, все эти падения на тренировках были не зря.
— Болельщики обсуждали, что у вас с Сашей довольно сдержанная химия в кадре, без лишних объятий и жестов. Это осознанный выбор?
— Мы изначально договорились: главное — уважение и профессионализм. У Саши своя жизнь, семья, ребенок. Мы партнёры по льду, не больше. Никаких искусственно наигранных романтических историй, только то, что органично вытекает из номера.
При этом я чувствовал от нее поддержку. Она могла сказать одно слово до выхода — и это успокаивало сильнее, чем любые долгие речи.
— Давай про еще одну важную часть твоей жизни — «Спартак». Ты известен как преданный болельщик.
— «Спартак» для меня — это отдельная эмоция. Я болею давно, ходил на стадион, когда команда переживала не лучшие времена. Для меня важно не только, как команда играет, но и то, что «Спартак» олицетворяет характер, сопротивление, азарт.
Иногда, честно, легче выйти на лед в прямом эфире, чем смотреть концовку матча, где «Спартак» ведет в один мяч и дожимает соперника. Там уровень адреналина иной.
— Игроков кого‑то особо выделяешь?
— Я всегда с уважением отношусь к тем, кто не боится брать ответственность, кто может перевернуть матч одним действием. Но «Спартак» для меня больше, чем конкретные фамилии. Это символ. В каком‑то смысле это тоже команда, которая постоянно живет под давлением — как топовые фигуристы.
— Болельщики «Спартака» узнали в тебе «своего» после «Молодежки», а теперь к тебе пришла армия фанатов фигурного катания. Чувствуешь, что аудитория сильно изменилась?
— Да, сейчас ко мне подходят люди, которые вообще не смотрели «Молодежку», но следили за «Ледниковым периодом», обсуждают наши с Сашей программы, музыку, костюмы. Это очень необычно.
Я вижу, насколько сильная и преданная аудитория у фигурного катания. Люди запоминают каждый элемент, каждое падение, каждую улыбку. И отношение у них уважительное: они понимают, как тяжело все это дается.
— Если предложат вернуться в «Ледниковый период» еще раз, согласишься?
— Думаю, да. Уже хотя бы потому, что сейчас я подойду к этому пути более осознанно, с опытом. Я знаю, что меня ждет, какие нагрузки, как организовать свое время и подготовку.
Конечно, все зависит от обстоятельств, графика съемок, других проектов. Но сам формат мне понравился: это редкое сочетание спорта, искусства и адреналина.
— Что тебе лично дала работа с Трусовой?
— В первую очередь — понимание, что пределы возможного намного дальше, чем ты о себе думаешь. Когда ты видишь рядом человека, который переписал историю фигурного катания, сделал квады у женщин реальностью, это не может не вдохновлять.
Саша показала пример отношения к делу: без нытья, без поиска оправданий, с уважением к труду и к партнеру. Это то, что хочется забрать с собой в любую профессию — в кино, в театр, на любой проект.
— Как ты сам теперь смотришь на фигурное катание?
— Совершенно иначе, чем раньше. Раньше я видел только красивый верх — платья, музыку, эмоции. Теперь понимаю, сколько за этим стоит физической боли, травм, слез, внутренних преодолений.
Когда сейчас включаю турниры, я буквально считываю, где спортсмену тяжело, где он рискнул, где страх. И от этого уважения к фигуристам становится еще больше.
— Если бы тебе предложили выбрать: снова сыграть хоккеиста в сериале или еще раз выйти на лед в шоу с фигуристкой уровня Трусовой, что бы выбрал?
— Хоккеист для меня понятен, это комфортная зона. А вот фигурное катание — территория, где я все еще чувствую себя учеником. Поэтому, наверное, я бы выбрал снова выйти на лед.
Потому что именно там ты ощущаешь, как сильно растешь. Каждый удачный прокат — маленькая личная победа. И ради этих моментов стоит терпеть синяки, падения и крики тренеров.
— Ты говоришь о синяках. Был ли момент, когда хотел все бросить?
— Были дни, когда тело говорило: «Все, хватит». Особенно когда мы по три дня подряд снимали программы. Но всякий раз ты вспоминаешь, ради чего пришел: ради зрителя, ради партнера, ради себя вчерашнего, которого хочешь превзойти.
И еще — ради уважения к тому же тренерскому штабу, к Саше. Ты не можешь позволить себе сдаться, когда видишь, как они вкладываются.
— Скорее всего, после шоу у тебя еще надолго останутся ассоциации «фигурка — это Трусова».
— Конечно. Для меня фигурное катание теперь навсегда связано с Александрой. Она задала очень высокую планку и по уровню мастерства, и по человеческим качествам.
И я действительно считаю, что она — национальное достояние. Не громкое слово, а факт. Ее успехи, ее характер, ее путь — это то, чем страна может по‑праву гордиться.
— Завершая, что бы ты сказал людям, которые думают, что на «Ледниковый период» приходят «потусоваться» и побаловаться на льду?
— Я бы пригласил их на одну тренировку. Только не в качестве зрителя, а в роли участника. Пусть сначала попробуют просто проехать круг без падения, потом взять партнера за руку, потом сделать простейшую поддержку.
Очень быстро станет понятно, что «потусоваться» тут не выходит. Это огромный труд, ответственность и постоянный страх ошибиться. Но именно это делает такие проекты живыми и честными. И за это я им бесконечно благодарен.